lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Categories:
  • Mood:
  • Music:

Отморозки-реалисты (1946)

«Мы не группа идеалистов, стремящихся найти
волшебное решение в ответ на все ядерные вопросы».
Игорь С. Иванов, быв.м.и.д. 30 апреля 2018




Когда Джон Гаддис рассказывал о своей новой книге, посвященной биографии Д.Ф. Кеннана, из аудитории его спросили, каким могло бы быть мнение Кеннана о современной России [т.е. после 1992 года]. Историк ответил, что Джордж всегда скептично относился к идее переноса чертежей общественного устройства из одной страны в другую, полагая, что национальные культуры очень трудно менять. Кеннан считал, что национальная культура в России имеет очень глубокие корни, и поэтому его бы не удивила новость о том, что демократия так и не прижилась там и что россияне по-прежнему предпочитают авторитаризм сильных лидеров. Кеннан нашел бы объяснение в тяжелой истории XX века вообще и 90-х годов в частности, которые привели к воссозданию привычной властной структуры. [1:02:00] В этом аспекте Д.Кеннан был реалистом, который предлагал американским дипломатам работать с тем, что имеется, а не стричь всех под одну гребенку. Кеннан умер в 2005 году в здравой памяти, поэтому про лихие 90-е имел представление.

Во внешней политике США за последние 100-200 лет обычно выделяют две переменные фазы: изоляционизм и «интернационализм». Но куда больше открытий сулит другое деление - на фазы «идеализма» и «реализма». Вот был Вильсон-демократ, перекроивший Европу и Ближний Восток своими идеалистическими ножницами, заразивший возвышенными почти религиозными лозунгами даже большевиков [Мир без аннексий и контрибуций – этот лозунг Ленин спиратил], создавший Лигу Наций, этот институт-храм, до которого неандертальцы Второй промышленной революции с дизельной дубинкой наперевес еще не доросли. Такая же протестантская пылкость Манифеста предназначения обнаруживается в речах Рейгана, позвавшего в новый «крестовый поход» против «оси зла». Вильсон не получил поддержки своему «интернационализму» внутри своей страны и США скукожились до классического изоляционизма. Проповедника Рейгана ожидало больше успеха, а его прелатам Бушам с рук сошла фундаменталисткая фетва про «демократию и свободу во всем мире». Между этими двумя святыми-президентами лежит долина агностического реализма. Администрация Трумэна своим существованием доказала, пусть и не в первый год, что США могут быть активно вовлеченными в международные дела и при этом сохранять свое сознание незамутненным миражами единорогов и летающих по радуге розовых пони.

Благодаря такому сотруднику Государственного департамента как Дин Ачесон этот американский внешнеполитический реализм предстает наиболее выпукло. В это трудно поверить, что госдеповец, создавший своеручно ненавистное нам НАТО, в 1945-46 годах стоял на столь умеренных позициях, что его можно было спутать с таким умиротворителем Сталина как Генри Уоллес. Ачесона не пугало ничего в те два года. Польша, Румыния, Иран, Турция, доклад Клиффорда-Элси оставили его невозмутимым, и он не суетился, не нервничал, что следует срочно оказать отпор безбожникам «раски» [rucckies], как это делал военно-морской министр Форрестол. Вот в начале 1947 года Ачесон заявлял уже за закрытыми дверями о своем сложившемся мнении, что «больше смысла разговаривать с Советами нет, эти разговоры ни к чему не приводят, что нам следует осуществить контрмеры и провести глубокую заморозку». Под это мнение не подводилась основа из протестантского мистицизма, пылкого антикоммунизма, расистской русофобии или идеализма вильсонского разлива. Это мнение было результатом холодного анализа фактов, и эти факты синтезировал один из самых сильных признанных интеллектуалов Вашингтона того времени. Ачесон, как и многие трумэновские чиновники тогда, не страдал иллюзиями американской исключительности. Напротив, профессиональный юрист Ачесон проклинал «чертов морализм», которым Вильсон заразил американскую дипломатию, а Льва Пасвольского, сочинившего Хартию ООН, он называл «крысёнышем». Такую манеру поведения можно было бы счесть простой грубостью, если не знать, что за надменностью Ачесона стоит самоуверенность элиты Восточного побережья, возогнанная до небес отличной учебой в Гарварде и успешной работой на юридическом и государственном поприще. Молодого Ачесона мало того, что называли протеже сразу двоих верховных судей Франкфуртера и Брандейса, так как он еще сумел поработать и.о. министра финансов в 1933 году. Его гуманитарный интеллект признавали, а с его высокомерными особенностями мирились.

Лев Пасвольский был уроженцем российского Павлограда, эмигрировавшим в США со своими антицаристски настроенными родителями и достигнувший серьезных карьерных успехов в Госдепе – в 1945 году этот русский был директором во главе собственного отдела. С точки зрения Ачесона Лев Пасвольский был олицетворением всего того, что было не так с американской дипломатией – слишком много идеализма и морализма, слишком мало конкретики и осязаемых достижений. В марте 1946 года деятельный бюрократ Пасвольский навсегда покинул Госдеп, но его влияние и ему подобных было всё еще велико, и Ачесон будет проигрывать им вплоть до конца 1946 года. Но с наступлением 1947 года… Oh, boy, oh, boy.

1945 год Ачесон встретил на посту помощника госсека при Халле и Стеттиниусе, отвечая в основном за экономические вопросы с 1941 года, когда он – помощник - в самоуправной манере ввел эмбарго на поставки нефти в императорскую Японию. Уже по одному этому решительному действию, способному спровоцировать нападение на Жемчужную бухту, видно, что перед нами не трясущийся стажер и мальчик для битья, а зрелый муж. В 1945 году замгоссека Грю был выше его рангом, но эта разница в весовых категориях не мешала этим двум авторитетам сходиться на чиновничьем ринге. В те месяцы госдеповцы делились на группы т.н. «японской толпы» и «китайских рук». Грю представлял первых, Ачесон – вторых. Ближе к августу Ачесон понял, что он выдыхается, что его перспективы в Госдепе поблекли и что ему пора возвращаться на покой частной юридической практики. Четырнадцатого августа, когда было подписано перемирие с Японией, Ачесон подал в отставку, и Трумэн равнодушно принял ее. И.о. госсека Грю взял верх. Казалось бы. Но почти сразу же после этого новоиспеченный госсек Бирнс позвонил Ачесону, предложив стать первым замгоссека. Грю уходил в отставку, и на его место приглашался Ачесон. Этот эпизод подчеркивает то, что накануне Лондонской сессии СМИД Трумэн вообще не знал, какая у них будет внешняя политика и какие им люди будут нужны.

Итак, в августе 1945 года Ачесон стал человеком номер два в Госдепе, но в реалиях тех месяцев это мало что означало, так как Бирнс проводил внешнюю политику автономно от вверенного его заботам Департамента. Госдеп прозябал сам по себе, в то время как его Секретарь крутился на заморских дипломатических курултаях. Ачесон превратился в ночного сторожа, подписывая свои письма «и.о.секретаря» и не имея своего слова в решениях Бирнса. Это положение не мешало Ачесону авторитетно порыкивать в вашингтонских окрестностях. Так, в сентябре он прилюдно отчитал самого Макартура, когда эта известная прима-донна и глава оккупационных сил в Японии публично похвасталась, что «дела в Японии идут так хорошо, так замечательно, что мы можем вывести свои войска отсюда очень скоро». [«Никто лучше меня не проводит оккупацию!»] Ачесон же отчитал генерала, указав, что «решение о выводе войск может быть принято только тройным Советом Госдепа-Армии-Нэви, и что у генерала нет полномочий рассуждать на эту тему до принятия такого решения вышестоящей инстанцией». Макартуру пришлось проглотить ту трепку, заданную ему гражданским лицом, и он недовольно убрался обратно в свою конуру, пробурчав что-то типа, мы еще посмотрим, у кого длиннее. Схожее девиантное поведение наблюдалось в феврале 1951 года, когда воинствующий Макартур пытался дерзить китайцам через голову Трумэна, ищущего перемирия и дипломатического выхода из той топкой войны.

Осенью 1945 на заседании Кабинета министров Трумэн обсуждал со своими советниками атомную проблему. Уходящий на пенсию военный секретарь Стимсон призывал заключить двустороннее соглашение с СССР и поделиться с русскими атомными секретами. Разумеется, эту позицию поддерживал просоветский минторг Генри Уоллес. Ачесон же видел практичность в сохранении хороших отношений между США и СССР, поэтому стал союзником Стимсона и Уоллеса по этому вопросу. Неистовый Форрестол после того заседания слил в Нью-Йорк Таймс сплетню, что Уоллес хочет подарить А-бомбу своим дружкам-комми.

В декабре 1945 на московской сессии СМИД Бирнс и Молотов решили создать при ООН отдельную комиссию по атомной энергии. В январе 1946 ГА ООН одобрило это решение, и американцы начали готовить свое предложение, какие конкретные формы примет эта UNAEC, и Ачесону было поручено приготовить документ. Ачесон был юристом, а не физиком, поэтому он позвал на помощь своего друга Оппенгеймера, который натаскивал его по атомным вопросам. По крайней мере, Оппенгеймер честно пытался, так как после месяца лекций и мозгового штурма в Думбартон-Окс в Джорджтауне Ачесон и Макклой по-прежнему думали, что атомные частицы – это такие маленькие человечки.

В марте 1946 документ под названием «План Ачесона-Лилиенталя» был написан. Те 60 страниц формально сочинялись для Министерства торговли (т.е. для Г.Уоллеса), что объясняет присутствие среди основных авторов Лилиенталя, который был главой крупной госкорпорации VTA [Управление долиной Теннесси]. Структуру схожей госкорпорации американцы хотели повторить в атомной отрасли, только теперь на международном надгосударственном уровне - Международное управление по развитию атомной отрасли должно было монопольно сесть на все мировые источники радиоактивного сырья и следить за разрешенным использованием урана и тория. Инспекции на местах планировались, но на их инвалидные способности особо не полагались. Работу инспекторов можно было останавливать. В AEC сохранялось право вето члена СБ ООН. Санкции против нарушителей не прописывались. Щадящие и мягкие требования должны были привлечь СССР и заручиться его согласием с общими принципами международного контроля. Ачесон-реалист желал избежать появления советской (или чьей-либо еще) бомбы и гонки атомных вооружений, а это было возможно, только если предложенный им для переходного периода план будет удобоварим для привередливых русских. По прикидкам американцев СССР непременно создаст А-бомбу в течение 5-10 лет, и этот срок лучше было провести в конструктивном диалоге, пусть и со слабо очерченными обязательствами. Не требуй невозможного, и тебя ждет успех. 25 марта Ачесон рассказал о своем плане Конгрессу на закрытой сессии, после чего взял наизготовку. Но тут его почин подрезали недобитые идеалисты.

На горизонте нарисовался старик Б. Барух, которого Трумэн и Бирнс назначили спецпредставителем США в UNAEC. Барух перекромсал План Ачесона-Лилиенталя, ввел туда обязательные инспекции и штрафные санкции, а также заменил вето простым большинством голосов. Потребовав всё или ничего, он, разумеется, получил ничего. 14 июня делегация США подала план Баруха в ООН. UNAEC приняло план Баруха голосованием 10 к 0. СССР и Польша воздержались [согласно договоренностям от декабря 1945 решения UNAEC передаются в СБ ООН для их подтверждения]. В СБ перфекционист Барух требовал у советской делегации, что они должны принять американский план целиком или никакой план не будет принят вообще. План Баруха предсказуемом завяз в СБ ООН из-за советского вето в 1947 году. К этому моменту Барух успел уволиться. У этого опытного финансиста и спекулянта акциями была отточенная интуиция, когда нужно было выходить из бумаг, продавая их на пике. Эта же интуиция ему подсказала, что пора сваливать из UNAEС, пока грядущая неудача не запятнала его репутацию. Наломал дров, словно Черномырдин в 1998, и ускакал. А оригинальный План Ачесона-Лилиенталя советская делегация так и не увидела.

Зачем Трумэн пригласил Баруха и что это вообще за пень с горы? Барух был финансистом и советником трех президентов-демократов. Самозванным советником – как обзывал его Ачесон. Своими деньгами он подпитывал многие политические машины Демократической партии на местах, поэтому для Конгресса и Белого дома он был свой человек. Как управленец-организатор он хорошо проявил себя в мировых войнах, в работе Комитета военной промышленности (WIB в ПМВ) и Управлении военной мобилизации (OWM в ВМВ). Существует даже мнение, что это Барух и Бирнс в грамотно организованном тылу вдвоем победили немцев, а не какие-то там русские на Восточном фронте. На первый же вопрос я ответить не смогу. Мои догадки сводятся к тому, что это не Трумэн пригласил Баруха, а Барух сам навязал свои услуги Трумэну, а тот отказать ему не мог. Как известно, президент был сам порождением политической машины Канзас-Сити, протеже местного босса Пендергаста, и Трумэн мог всеми фибрами своей души ощущать вес и значимость Баруха в теневой политической иерархии Демпартии. Как такому сказать нет? Глупо было бы Трумэну отталкивать от себя столь влиятельного филантропа той весной 1946 года, когда политическая обстановка для президента серьезно ухудшалась, а вокруг него начинал царить ад забастовок, товарного дефицита и падения общественного и партийного доверия. Почему Барух встрял в это атомное дело? Опять нет ответа. Его могли негласно пригласить председатель ОКНШ Эйзенхауэр и глава администрации Белого Дома У. Леги, которые входили в антисоветский лагерь Форрестола и которым могла не понравится та ачесоновская политика одомашнивания Советов. На этих троих оперся Барух в своей перестрелке с Ачесоном той весной. Или приглашение поступило от сенатора Макмагона, готовящего свой атомный закон для голосования летом 1946? Другой побудительной причиной для финансиста могла послужить фигура самого Ачесона, с которым они были не в ладах с 30-х годов. Каковыми бы ни были причины, 7 июня Барух убедил Трумэна, что «ни при каких условиях мы не должны выпускать из своих рук пушку, пока не уверены в том, что весь остальной мир не может вооружиться против нас». У США в тот момент было 9 А-бомб.

Стоит упомянуть важного властителя дум – теолога и философа Рейнгольда Нибура – который своими метафизическими статьями тогда поддерживал перфекциониста в сияющих доспехах Баруха. Нибур клеймил коммунизм как наихудший и самый агрессивный общественный строй. Он писал, что «не следует оказывать никакого доверия всемирному правительству». «Советскую жестокость нельзя смягчить новыми уступками. … Либералы и либеральное христианство проявили прискорбную слабость, так легко опустившись до сентиментализма, отказавшись рассматривать честно и непредвзято трагичные аспекты человеческого бытия. … Только Господь Бог может привнести порядок во всё это месиво зла и добра. От нас же требуется держать порох сухим».

Излишне говорить, что такого фронтального наступления некакающих принцесс на горошинах Ачесон не выдержал, уступив «крысёнышам» атомную тему. В апреле он вручил Бирнсу заявление о своей отставке без проставленной даты, демонстрируя боссу, что готов уйти, если госсек того захочет. Семь последующих унылых месяцев Ачесон зализывал раны, оставаясь и.о.госсека. Я уже упоминал выше, что Бирнс часто отсутствовал, пребывая в разъездах, не управляя Госдепом, галопируя по миру в окружении собственного мини-кортежа своеручно подобранных советников (так, Бен Коэн был всего лишь советником и подчинялся напрямую Дину Ачесону, но Бирнс ввел Бена в свой малый круг, и поэтому получалось так, что у Коэна было больше влияние на принятие решений, чем у Ачесона]. Бирнс не уделял внимания своему Департаменту. Из своих 562 дней на посту 350 дней он провел заграницей. Это отсутствие надзора подарило Ачесону возможность сблизиться с Трумэном и получить уникальное влияние непосредственно на президента, встречаясь с ним 5 раз в неделю.

Переломный момент в жизни этого неустроенного треугольника наступил 5 ноября 1946 года, когда демократы с треском проиграли промежуточные выборы в обе Палаты. Непопулярный президент оказался настолько токсичным для Демпартии, что те не просили его о поддержке во время избирательной кампании, а по радио крутили старые записи с голосом Ф. Рузвельта. Трумэн ездил голосовать в родной Индепенденс и на поезде возвращался в Вашингтон. По старой традиции поезд президента после выборов должна была встречать толпа однопартийцев, какими бы ни были результаты. Когда Трумэн сошел на перрон Юнион Стейшн, он увидел там только одного встречающего человека – Дина Ачесона[35]. Так на плечах надломленных недавними личными поражениями двух мужчин вползала эра «контрмер и глубокой заморозки». Дипломатический реализм готовился показать, что он может не только сюсюкаться с национальными культурами, но и игнорировать их через сдерживание.

Источник:
Robert L. Beisner, Dean Acheson: A Life in the Cold War
Tags: Бирнс, Дин Ачесон, США, Советский Союз, Трумэн, атомная бомба
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments