lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Categories:

... (1865-1913): Заключение

Заключение: заново осмысляя эпоху 1865-1913 годов

Историография периода 1865-1913 долгое время находилась под сильным влиянием веры и убеждения в том, что американцы повсюду искали порядка и приносили с собой стабильность, выступали в роли антиреволюционной силы и даже искали способ вернуться в предположительно более спокойные докорпоративные времена — что особенно заметно по тем, кто пережил мнимый «психологический кризис». Авторитетные труды Ричарда Хофстедтера, Роберта Уибе и биографов Теодора Рузвельта (особенно Джона Мортона Блума и Говарда К. Биила-Biele) предоставили достаточно аргументов и логических описательных построений для составления истории с включением нескольких таких характеристик, если не всех (*1).

Эти темы, возможно, неплохо описывали важные черты американского общества и внутренней политики времен Позолоченного века и раннего Прогрессивизма. Но не так обстоит дело, когда речь заходит о внешней политике и чиновниках, ответственных за проведение зарубежной политики. Центральной темой истории США после 1865 года является их развитие и превращение в великую мировую державу, одну из четырех мощнейших в военном плане и величайшую в экономическом. Эти года возвестили о грядущем Американском столетии. В то же самое время, однако, происходили крупные революционные восстания — в России, Китае, Мексике, на Кубе, в Никарагуа, на Филиппинах, в Панаме, Эль-Сальвадоре, на Гаити и так далее. Возвышение Соединенных Штатов до статуса великой державы нельзя рассматривать в отрыве от причин всех этих революций. Американская внешняя политика сыграла некоторую роль во всех этих вспышках, и в большей их части она стала решающей силой.

Нитями, что связывают появление и рост американской мировой мощи с этими восстаниями, являются Вторая промышленная революция, ускорившаяся после Гражданской войны, и расизм, исторически глубоко укоренившийся в обществе. Этот расизм был столь всеобъемлющим и многогранным, что найти его можно было как среди империалистов, так и антиимпериалистов. Ведомые этими двумя взаимно дополняющими силами американцы приступили к поиску торговых возможностей, который нарушил стабильность во многих регионах, что привлекли их взгляд. Можно выявить характерный шаблон: современные деловые группы и миссионеры начинают рыскать в поисках нового рынка, их деятельность меняет местную экономическую систему и культуру; по мере эволюции этих экономических и культурных изменений происходят изменения политические до тех пор, пока местное население не разделяется на проамериканские (компрадорские) группы и несогласных. Восстающие против сложившегося статус-кво могли принадлежать любой из этих двух групп: на Гавайях и в Эль-Сальвадоре, например, недовольство проистекало из проамериканской группы; на Филиппинах, в Китае и на Кубе насильственные вспышки несогласия исходили от тех групп, что кардинально расходились с политикой Вашингтона. Помимо этих двух типов восстаний очень быстро оформилось третье подмножество революционных выступлений, примером для которых являются никарагуанские, панамские и, в самом начале, кубинские беспорядки и причиной для которых стало либо прямое участие Соединенных Штатов в разжигании либо активное поощрение.

Утверждения о том, что чиновники США испытывали особую симпатию к местным националистам, особенно тем, что сопротивлялись европейскому империализму, не являются существенной точкой текущего обсуждения. На Кубе, например, Мак-Кинли проявил безжалостность, когда развеял по ветру местное националистическое движение. То же самое он повторил и на Филиппинах. В Китае чиновники США сотрудничали с китайскими лидерами только лишь до тех пор, пока сохранялась вероятность того, что китайцы помогут сохранить принципы политики «Открытых дверей» и укоротят попытки европейцев и японцев закрыть эти двери через механизм колонизации и установления протекторатов; когда в 1910-12 гг. тактика «открытых дверей» рушилась, Соединенные Штаты не колеблясь ни минуты влились в Европейский консорциум.

Несколько общих черт можно разглядеть во всех этих эпизодах. Одна представлена американской решимостью расширить свой контроль над рынками и, в некоторых случаях (как-то Китай и Гавайи) миссионерское влияние. Вторая относится к становлению института сильного президентства — вооружившегося мощным оружием и средствами связи новой промышленной революции и благословившего самого себя конституционным положением о функциях главнокомандующего, что стало возможным благодаря избирательной манипуляции этим самым положением — который пригодился почти в каждой вспышке революционного недовольства. Новое президентство требовалось или для того, чтобы избежать попадания в ловушку увязывания в конфликте (как Фиш и Кливленд избежали прямой интервенции на Кубу в 1870-е и 1890-е соответственно) либо — что намного более важно — иметь возможность противостоять опасности революции или уже свершившейся революции напрямую и сохранить американские активы за рубежом при помощи вооруженной силы, если потребуется. Вудро Вильсон отмечал на своих лекциях, что он читал в 1908 году в качестве президента Принстонского университета, что «война с Испанией … изменила баланс между разными частями» наших государственных правительственных институтов. «Внешнеполитические вопросы вновь вышли на передний план, как это уже было в самые первые дни существования нашего правительства, и для работы с ними президент был необходимым лидером» (*2). При Эндрю Джонсоне исполнительная ветвь власти пребывала в крайнем упадке и, начиная с периода его президентства, она начала постепенно развиваться и набирать силу и вес во внешнеполитических делах. После 1869 года произошел рост президентских полномочий за счет власти Конгресса (а местами, и за счет Конституции). Этот рост, безусловно, не был линейным, и его нельзя понять или охарактеризовать при помощи циклических теорий американской истории. Фиш, Эвартс, Фрелингуйсен, Кливленд, Блейн, Трейси [министр военно-морских сил США], Гаррисон и Гришам устанавливали прецеденты, заключали договоры и пробивались через законодательную базу Конгресса, которая к середине 1890-х позволила американцам дотянуться до Дальнего Востока, Бразилии, Самоа и Западной Африки, а также до Гавайев и карибско-центральноамериканского региона. Такие влиятельные империалисты как Альфред Тайер Мэхэн понимали, что для достижения их целей требовалась куда более сильная исполнительная власть. В 1897 году Мэхэн жаловался, что «любой проект или план по расширению сферы Соединенных Штатов, путем аннексии или еще каким, сталкивался с конституционным львом, преграждающим ему дорогу» (*3). К удовлетворению Мэхэна Мак-Кинли, Рузвельт и Тафт сделали достаточно много для устранения этого «льва», но нужно признать, что этот зверь был уже основательно ослаблен еще до 1897 года.

Эти три последних (рассматриваемого периода) президента не имели существенного выбора, как именно обращаться с этим «львом», принимая во внимание давление и логику американского расширения. Эта экспансия по большей частью выросла из промышленных успехов и привела в итоге к социальному и политическому хаосу после 1897 года, который сопровождался несколькими нисходящими волнами депрессии. В этом слабом крайне плюралистическом государстве порядок в конце концов был в основном восстановлен исполнительной ветвью власти, которая прибегла к федеральным войскам и милиции штатов, президентами и производителями, которые нашли решение этой проблемы в зарубежных рынках, новым соотношением политических партий после 1894 года, что позволило умерить страсти, принести мир и стабильность в систему и обособить корпоративное и политическое руководство от всего остального общества. Расширение и продвижение за морями, однако, затем принесло с собой еще больше беспорядков, и президенты использовали все доступные им полномочия либо для ловли рыбы в мутной воде (Куба, Панама и Никарагуа), либо подавления восстаний (Филиппины, Китай в 1900 году, Санто-Доминго). Только в редких случаях, таких как Конго в 1884 или во время апогея китайского движения за возвращение прав в 1911-12, Соединенные Штаты действительно показывали свою готовность ослабить свое давление и отступить, и в случае Китая это отступление было на самом деле сменой тактики, поиском нового подхода. Таким образом можно проследить, что корни президентской власти двадцатого века тянутся из периода между 1880-ми и 1913 годом, и это так потому, что именно экономическая и внешняя политика США в указанный период послужила причиной стольких бунтов и беспорядков, для которой воцарение порядка необязательно было нормальным или естественным путем и которая, стремясь извлечь максимум выгод или - если возникает такое желание — подавляя беспорядки, нуждается в вооруженных силах, таких, какие были плоть от плоти Мэхэна, Трейси, Мак-Кинли, Рузвельта и Тафта среди прочих. Занимая пост главнокомандующего, президент контролировал применение этих сил.

Это президентство было уникальным институтом, выделяясь на фоне мировых держав. Ничто в европейских или японском правительствах не было похожим на него. Равно как и американская экспансия мало чем напоминала европейское и японское расширение на протяжении всех тех лет. Соединенные Штаты не пожелали стать частью европейской системы и копировать, допустим, британский, германский или японский империализм. Еще с 1776 года американцы посвятили себя построению собственной системы, адаптирующейся к их собственным развивающимся потребностям. То, что они соперничали с европейцами за статус великой державы, за свою долю в мировом господстве, является правдой. То, что в конечном итоге они показали, что они были столько же уязвимы перед запросами, и даже разлагающим опьянением силой, неумолимо проистекающими из статуса великой державы, как и европейцы с японцами, также оказалось правдой. То, что в глазах филиппинцев, кубинцев, китайцев и жителей Центральной Америки они обоснованно мало чем отличались от прочих империалистов, также было правдой. В отличие от других крупных игроков, однако, Соединенные Штаты имели целый континент для заселения и эксплуатации; они не испытывали жажды колоний для сброса излишнего населения или обширных протекторатов для добычи сырья или (как это было в случае России) протяженных территорий, что служили путями сообщений к жизненно важным новым портам и были необходимы для строительства наиважнейших транспортных сетей. Подобный взгляд на возможный экспансионизм США поддерживался озабоченностью, разделяемой как империалистами так и антиимпериалистами, тем, что вряд ли получилось бы растянуть правовое поле Конституции на большие расстояния, пронести ее положения над океаном и морями и утвердить ее в качестве направляющего светоча среди не англо-саксонских народов, не ослабив при этом сам основной закон, его дух и работоспособность. Сторонники экспансии, такие как, Рузвельт и Лодж, действительно считали, что Соединенные Штаты могли контролировать Пуэрто-Рико и Филиппины, не распространяя полную конституционную защиту над этими островами, но наделяя Конгресс правом и властью выбирать отдельные положения Конституции, применимые в данном случае (как это было на Пуэрто-Рико), или обращаясь с недавно завоеванным народом так, как в своем время правительство США относилось к американским индейцам — убивая или изолируя их.

Соединенные Штаты не захотели присоединиться к европейцам и японцам к их погоне за территориальной, колониальной империей. Американские чиновники пожелали ограничиться разбросанными то там, то здесь, относительно небольшими кусочками земли, служащими в качестве баз для их неизбежного торгового продвижения. Если говорить о промышленных успехах и о том, как их измерять, то Соединенные Штаты также не плелись в хвосте, не копировали европейцев и не использовали европейский или японский подход. Эндрю Карнеги и Джон Д. Рокфеллер, среди прочих, являли собой пример всех лидеров американского индустриального комплекса, которые были на целый корпус впереди своих заморских конкурентов в инновациях и систематизировании. Они также серьезно отличались от своих соперников в том, что касалось их отношений с собственным правительством и, особенно в случае Карнеги, той внешней политики, которую они требовали проводить от государственных чиновников (*4).

Эпоха 1865-1913 тем самым основательно, по сути и хронологически, подготовила условия для появления так называемой новой дипломатии Вудро Вильсона, которая придала форму стольким международным отношениям и особенно сильно повлияла на состояние внешней политики США в двадцатом веке. У американской политики до 1913 года было много общего с политикой Вильсона: для обеих был присущ динамизм успешной Второй промышленной революции; обе крепко стояли на огромной взаимодополняющей местной ресурсной базе, в которую входили Карибы и Центральная Америка и которую можно было защитить военным путем в одностороннем порядке, когда только такой шаг потребуется; обе гарантировано наслаждались культурным и, особенно, расовым превосходством; для обеих было характерно действовать в одиночку (это явление известно нам как изоляционизм), будучи связанными неформальными политическими и личными связями с теми, такими как японцы и британцы, что, как временами казалось, разделяли основные американские ценности; их обеих объединяла вера в неизбежность того, что благодетельный институт президентства проведет государство через все бури внешних сношений; их объединяло понимание, что президентство, усевшееся на самой верхушке нового здания правительственных институтов, формирует «рекламное государство» с целью продвижения и защиты всех важных экономических программ (*5); и — как логический апогей — горячая вера в то, что новый мировой порядок должен быть экономически открытым (за исключением, разумеется, определенных территорий в Карибском регионе и на Филиппинах), раз уж Соединенные Штаты показали и доказали свою несомненную способность конкурировать и добились этого, не полагаясь на старомодные европейские колониальные узы или альянсы.

Соединенные Штаты, как это уже было сказано, стали первой в мире страной, что вошла в двадцатый век. Форму этому столетию придавали кузнечные удары научных инноваций, рационализированных и глобализированных промышленных процессов, многонациональных корпораций, централизованных политических властей, пылкого национализма, смертельного нацизма и — в значительной мере — революции. На протяжении всех этих лет, с 1865 по 1913, зачатки всего из вышеперечисленного можно отыскать во внешней политике США. И всё вышеперечисленное напрямую связано с той внешней политикой.

[конец книги]

(*1) Richard Hofstadter, “Cuba, the Philippines, and Manifest Destiny”, in The Paranoid Style in American Politics and Other Essays (New York, 1965); …
(*2) Woodrow Wilson, Constitutional Government (New York, 1908), 58-9, 78-80.
(*3) Alfred Thayer Mahan, The Interest of America in Sea Power, Present and Future (Boston, 1897), 256-7.
(*4) Alfred D. Chandler, Jr., with the assistance of Takashi Hikino, Scale and Scope: The Dynamics of Industrial Capitalism (Cambridge, Mass., 1990); …
(*5) Emily Rosenberg, Spreading the American Dream: American Economic and Cultural Expansion, 1890-1945 (New York, 1982), 57-9.
Tags: США
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments