lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Categories:

... (1865-1913): Девятая глава (ч.1)

Девятая глава. Теодор Рузвельт: консерватор может быть и революционером.

В одном выдающемся академическом исследовании, посвященном жизни и деятельности Теодора Рузвельта, выводилось заключение, что его консерватизм, этика и острое чутье на международную политику и баланс сил являются ключом к пониманию феномена этого крайне популярного и влиятельного президента. На сотую годовщину его рождения в марте 1958 года журнал «Тайм» вышел с темой номера, отмечающей и празднующей эту дату, как раз в самый разгар Холодной войны. «Тайм» рукоплескал его «умению применять новый тип силы на практике — оружие сдерживания» и «содействию появлению и развитию в самих Штатах эгоистической потребности в установлении мирового порядка». Один биограф отмечал, что «глубоко укоренившийся консерватизм сформировал его основные политические взгляды». Другой пришел к выводу, что «президент верил в изменения, но лишь изменения постепенные; изменения, происходящие в рамках установившихся институтов». Третий утверждал, что не неистовые бурные угрозы и скоропалительное применение силы Теодором Рузвельтом характеризовали его дипломатию, а тщательные расчеты и обдумывания в рамках стратегии баланса сил. Четвертый, опираясь на культурологический подход, считал, что «готовность Теодора Рузвельта (Т.Р.) черпать руководящие указания для своей политики из колодца опыта и идеалов своей доморощенной цивилизации превратила его в крупную фигуру зарождающегося американского интернационализма», а его взгляды на «цивилизацию» были несколько архаичными, принадлежа еще недавнему, но более простому и спокойному, где-то патриархальному, прошлому, что делает из него «последнего традиционного американского государственного деятеля». Один из первых исследователей его государственной деятельности, Альфред Л. П. Денис, который по сей день остается одним из самых лучших на этом поприще, отмечал, что «его очевидная импульсивность … в какой-то степени скрывает от нас преимущественно консервативное качество его правления» (*1).

Если все эти утверждения верны, то тогда перед нами встают два вопроса: почему консервативная дипломатия Т.Р. вновь и вновь приводила к волнениям, беспорядкам, нарушению баланса и даже революции и почему он пересмотрел, дал столь радикальную трактовку своим президентским полномочиям в сфере внешней политики, чем, наверно, сильно бы огорчил своего великого консервативного героя и личный пример для подражания - Александра Гамильтона? Если кто-то попробует объяснить это через фон событий того сложного бурного времени, аргументируя, что именно сложившаяся обстановка вынудила консерватизм Рузвельта опасно растянуться, ступить на противоположную грань, пойти на крайность, приняв экстремальную форму, тогда нам следует со всей тщательностью и вниманием проявить негатив снимка этого фона. Ибо главная ирония современной дипломатической истории США заключена в том, что в период между 1890-ми и Первой мировой войной Соединенные Штаты превратились в великую мировую державу — то есть, стали одной из трех-четырех самых влиятельных стран мира, и тем самым предположительно были сторонниками поддержания сложившегося статус-кво и благоприятного баланса сил — и это как раз в то самое время, когда во многих ключевых регионах мира вспыхнули революции. Рузвельт и Соединенные Штаты безусловно не послужили причиной того революционного взрыва, но в некоторых случаях — например, Панаме, Доминиканской республике, Мексике в 1911-13 — американская роль была заметной, а в определенные моменты решающей и определяющей. Практически в каждом случае, однако, политика Рузвельта скорее приводила к ухудшению условий, провоцируя очередные беспорядки, чем установлению порядка.

Прогрессивисты, такие как те, к которым причислял себя и Рузвельт, возможно, и искали бы порядка и давали свое узкое определение слову «цивилизация», но этот поиск был бы их приоритетом только внутри страны, тогда как за рубежом этот подход уж точно не занимал первое место в их списке целей. В каждом отдельном примере дипломатия Прогрессивистов сперва нацеливалась на создание возможностей (как в Панаме или Русско-японской войне) или поддержание и расширение имеющихся возможностей (как это было в Доминиканской республике, на Кубе и в Мексике). Первым импульсом, который толкал их вперед, было не желание установить демократическую стабильность, а жажда рынков сбыта, осознанная необходимость в обустройстве стратегических форпостов и расизм, что поднялся на поверхность самым естественным образом из глубин исторического прошлого, параллельно смешиваясь и органично дополняя собой текущий заморский империализм. Когда эти поиски приводили к беспорядкам и возмущению, то Рузвельт, так напоминая этим Уильяма Мак-Кинли, что был до него, и Уильяма Говарда Тафта и Вудро Вильсона, что пришли после, бросал в дело свои вооруженные силы в попытке обратить нанесенный ущерб, или чтобы гарантировать — если интересы США уже всеобъемлющими (как на Кубе) — что они сохранят свое верховенство, а статус-кво будет сохранен. В качестве главнокомандующего президент оказался способен выдвигать столь огромные требования, расширяя свои полномочия и власть, что (а это отмечал и сам Вильсон в серии своих лекций в 1908 году) он сумел создать новый институт президентства, который уже мало что имел общего с главой исполнительной ветви власти 19 века и который имел еще меньше отсылок к положениям Конституции 18 века. Осознанно не желая того, но по причине своего неуемного чтения американской истории и своего близорукого национализма, консервативный Рузвельт сыграл свою роль в деле создания революционного, разорванного войной, мира вместо того, чтобы выстроить комплекс баланса сил для поддержания здоровой, поступательно развивающейся международной системы отношений.

Нью-Йорк против Вашингтона

Генри Адамс, близкий друг и скрупулезный хроникер жизнедеятельности Рузвельта, осознавал наличие этой иронии противоречий в самом сердце механизма государственного управления Т.Р., которую, разумеется, сам Адамс не забыл отразить, в качестве кульминации, в своей автобиографической летописи, повествующей о расцвете Америки и ее восхождении к вершинам мирового владычества после 1865 года. Адамс разложил по косточкам для нас обстановку, сложившуюся на момент президентства Рузвельта:

«Вашингтон [город] всегда вызывал к себе интерес, но в 1900 году, как и в 1800, главное его достоинство состояло в той дистанции, что отделяла его от Нью-Йорка. Нью-Йорк стал вселенским городом — почти неуправляемым — и назначение Вашингтона в 1900 году, как, впрочем, и в 1800-м, состояло в том, чтобы все же им управлять. В прошлом веке Вашингтон мало в этом преуспел, и не было оснований ждать успехов в будущем». (*2)

В период между 1897 и 1904 годами Нью-Йорк вышел еще больше из-под контроля. За 10 лет до 1904 года в среднем за год в сделках по слиянию исчезало 301 фирмы. Между 1898 и 1902 годами, однако, количество слияний достигло значений, никогда так и не превышенных за всю историю США: 1028 компаний прекратили свое существование в одном лишь 1899 году. В 1897 стоимость фирм, сливающихся в гигантские компании, достигала $1 миллиарда; в 1903 году это значение равнялось уже $7 миллиардам. Во время этой эры слияний корпорация обрела новую форму. Ю.С.Стил, созданная Дж.П. Морганом на базе завода Эндрю Карнеги, всосала в себя 138 других компаний. Интернэшнл Харвестер (ранее известная как МакКормик) контролировала 85 процентов всего рынка сельскохозяйственной уборочной техники; Американ Кэн Корпорэйшн продавала каждые 9 из 10 банок в стране; и Американ Шугар Рифайнинг (один из самых величайших трастов) контролировал весь рынок сахара в США. Десятки дюжин железных дорог в 1880-е были объединены в шесть гигантских транспортных сетей под управлением Моргана, Джона Д. Рокфеллера, Э.Г. Гарримана и нескольких других. Все эти люди не были железнодорожниками-предпринимателями (или сталелитейщиками). Они были капиталистами, которые пользовались своей мощью в качестве инвестиционных банкиров для реорганизации корпоративной системы страны, для придания ей более эффективной и монополистической формы и для получения колоссальных личных прибылей. К 1904 году 78 корпораций контролировали более 50% производства в каждой отдельной отрасли. 28 фирм контролировали более 80% выпуска в своих соответствующих отраслях. Новые компании продолжали появляться, большая часть из которых заканчивала банкротством, и даже самые богатые инвесторы ослабевали, столкнувшись с затруднениями и напряжением, но американцы никогда за всю свою историю не видели ничего даже отдаленно похожего на ту консолидацию производства и капитала (*3).

Этот процесс можно отождествить с несколькими причинами. Те, кто пережили годы депрессии после 1873 года (во главе этой группы выживших находились Карнеги и Рокфеллер) сумели разработать для себя бизнес-методы «полной загрузки» и «потогонной системы труда», как назвал ее Карнеги, при которой весь товарный выпуск с излишками все равно продавался с прибылью. Многие объединились в попытках избежать новых травмирующих потрясений и монополизировать рынки на столько на сколько это было только возможно. Больше всего, однако, процесс слияния толкали вперед новые технологии (переход с пара на электричество, с железа на стальные сплавы, с телеграфа на телефон, от простых машин на динамо и двигатель внутреннего сгорания), которым требовались циклопические объемы капитала для развития, равно как и ёмкие рынки для прибыльного сбыта. Эти рынки должны были быть международными, как отмечали наиболее успешные из предпринимателей. Понимание этой истины привело к созданию разнообразных кооперативных предприятий — например, Ю.С.Стил пыталась поделить мировой рынок стальных железнодорожных шпал со своими европейскими и американскими конкурентами. Монополистический капитал, который перестроил экономические основы американского общества, после 1897 года также направлял свои прибыли на инвестиции за рубежом, хотя половина этих инвестиций не покидала карибско-южноамериканский регион (*4).

Приход Рузвельта на президентское кресло совпал с пиком этого процесса слияний. Его конкретные политические шаги, в отличии от его риторики, продемонстрировали слабое признание с его стороны того, что эта мутация Второй промышленной революции имела далекоидущие последствия для политического климата внутри страны. Как отмечают многие историки-исследователи, его слава разрушителя трастов намного перегнала его же реальные свершения и деяния на этом поприще, особенно в сравнении с периодом президентства Тафта, который за 4 года инициировал вдвое больше судебных антитрастовых исков, чем Рузвельт за 7 лет своего пребывания в Белом доме. В этом отношении Т.Р. ступал крайне осторожно в первые 6 лет своего президентства, отталкиваясь либо от политического наработанного наследства Мак-Кинли в том, что касалось Карибского бассейна, азиатского баланса сил и расширения полномочий президента, либо вообще отказываясь разбираться с центральными проблемами, которые Мак-Кинли в свое время пытался решить в лоб, с наскока — из самого заметного: назревшая потребность в новой тарифной политике. «Слава Богу, что я не сторонник свободной торговли» - писал Т.Р. своему близкому другу Генри Каботу Лоджу в 1895 году - «Пагубное потакание доктрине фритредерства, кажется, неизбежно приведет к ожирению и вырождению моральной ткани наших душ». (*5)

Когда он был губернатором Нью-Йорка в 1899 году, Рузвельт считал, что из-за того, что «у нас имеются … колоссальные проблемы в отношениях между трудом и капиталом, которые нам требуется разрешить», было необходимо «в течение последующих 50 лет уделять больше внимания именно этому вопросу, чем какому-либо вопросу территориальной экспансии». Он добавил, что он полагал «именно так, хотя и являлся сторонником расширения» (*6). Про сути являясь американским тори, Рузвельт намеревался использовать весь доступный государственный инструментарий, не в меньшей степени тарифную сетку и свою «высокую трибуну» [bully pulpit] в Белом доме, для проведения последовательной реформы с целью упрочить политический мир в стране, навести мост над растущей пропастью между классами и как-нибудь объединить эти цели со своей внешней политикой. Широко известное изречение Ханны Арендт на тему того, что «союз между капиталом и толпой можно отыскать у истоков любой последовательной империалистической политики» является чрезмерным преувеличением, так как под него никак не подладить политические шаги Рузвельта. Но все же, являясь по его собственному признанию полноценным и единокровным членом управляющего класса своей страны, он понимал, что внешняя политика могла бы обеспечить хлебом и зрелищами, столь необходимыми для поддержания политического спокойствия.

Его добрый приятель Брукс Адамс (которого он временами приглашал погостить в Белый дом) объяснял Рузвельту непосредственно напрямую существующую динамичную взаимосвязь между внутренней и внешней политиками. В 1901 году Адамс утверждал, что высокие тарифы можно удержать на этом уровне, только если американцы отстроят крупные вооруженные силы, способные защищать интересы США в неизбежных торговых войнах за азиатские и латиноамериканские рынки. «Если кратко» - Адамс писал президенту 17 июля 1903 года - «то для выживания нашей стране необходимо держать открытыми все основные магистральные направления на запад, сохранять справедливые ставки на перевозку и управлять конечными пунктами (терминалами) в Азии — и если у нас не получится достичь этого, то мы просто надломимся» (В другой части своего письма Адамс причитал: «Нам нужно выработать новое конституционное соглашение … создать централизованную администрацию, или же продолжим вихлять из стороны в сторону»). Рузвельта необычайно сильно задело это письмо; и он ответил на следующий день: «Нам необходимо держать дорогу на Восток открытой. Для того, чтобы гарантировано иметь конечные терминалы, нам нужно сделать все возможное в наших силах, чтобы предотвратить захлопывание азиатских рынков перед нашим носом. Для того, что сохранить дорогу, ведущую к этим терминалам, нам необходимо постоянно контролировать и проверять, что она используется преимущественно во благо страны, то есть, в интересах нашей торговли».

То определение, которое Рузвельт вкладывал в термин «интересы», было любопытным. Однако, он отказывался вскрывать вены Республиканской партии, т.е. бороться за снижение тарифов. Тем самым всё, что у него осталось, так это один лишь совет Брукса разработать такую законодательную базу, которая помогла бы централизовать и повысить эффективность регулирования в сфере железнодорожного транспорта, и в этом президент преуспел; закон был принят, что помогло стране приготовиться к серии последующих военных столкновений. «Есть одна пословица, которая гласит: «Говори тихо и носи с собой большую палку, и ты далеко пойдешь»» - так говорил он, выступая перед слушателями в Миннесоте почти в тот самый момент, когда Мак-Кинли подвергся нападению убийцы. «Если наша американская нация будет говорить мягко и в то же самое время строить и поддерживать на пике готовности и обучения эффективный военно-морской флот, то Доктрина Монро далеко пойдет». Или же, как он выразился ранее, «дипломатия совершенно бесполезна тогда, когда за ней нет существенной силы; дипломат есть слуга, а не хозяин, солдата». Однако, всё же он предпочитал развязывать войны против менее промышленно развитых стран. Войны между наиболее «цивилизованными» государствами будут проходить «все реже и реже». Но «в долгосрочной перспективе цивилизованный человек придет к пониманию, что он может поддерживать мир только лишь путем подавления и принуждения своего соседа-варвара». Этот американский торизм таким образом приходил к выводу о том, что внутренний мир и заморская торговая экспансия находились в взаимосвязи, равно как эта самая экспансия соединялась с необходимостью вести войны в менее промышленно развитых регионах (в особенности в Азии и Латинской Америке), которые всё чаще начинали выступать в роли торговых и стратегических мишеней (*7).

В пути на Кубу, где ему предстояло воевать с испанцами, Рузвельт читал «Превосходство англосаксов» Эдмунда Демолина. «Мужественный всадник» верил в дарвиновскую теорию, но скептически относился к социальному Дарвинизму в мире политики и экономики. Это неверие, возможно, окрепло, когда он обратил внимание, сколь много антиимпериалистов было среди социал-дарвинистов в 1899-1900 гг. Казалось, что он черпал свои расистские взгляды из двух источников. Первым был Ламаркизм, который придавал особое значение тому мнению, что медленное реформирование среды может улучшить качества расы. Это мнение больше импонировало Рузвельту, чем социал-Дарвинизм, который делал акцент на принципе невмешательства государства (лесе-фер) и внезапных резких изменениях. Такой тори как Т.Р. требовал медленных изменений, и он также верил в ключевую роль силы воли человека (он сам, в конце концов, превратил себя из болезненного изнеженного мальчика в крепкого «мужественного всадника») и постоянное укрепление морали. Вторым источником для него было чтение американской истории, особенно про Запад, про который он сам составил многотомную хронологию. Эти исторические зарисовки, как отметил один писатель, по сути были «очевидным рупором идеи белого превосходства». Он причислял сам себя к «этим здравомыслящим и благотворным людям», которые считали, что у этого континента было куда более великое предназначение, чем служить простым охотничьим угодьем для дикарей: «Я не столь радикален в своих взглядах, и я не считаю, что единственные хорошие индейцы — это мертвые индейцы, но я уверен, что эта оценка справедлива для 9 из 10 индейцев, и я вовсе не горю желанием рассмотреть десятого вблизи, чтобы точно убедиться в его достоинствах». Его империализм развился скорее из традиционных ценностей, чем каких-либо категорий Дарвинизма — он вырос из американской истории, а не науки. Он читал о расселении белых по континенту, что делал и Тёрнер [Фредерик Джексон], с которым он поддерживал переписку (*8).

Рузвельт, следовательно, видел в Великобритании естественного союзника. Общие расовые судьбы, казалось, наконец-то смели в сторону все имеющиеся расхождения между этими двумя государствами в Новом мире и поставили их вместе в один ряд с принципами «Открытых дверей» против России и Германии в Азии. Он и его государственный секретарь Джон Хэй испытали тревогу, когда британцы понесли потери в своей войне против южноафриканских буров. Этот разгром только упрочил Т.Р. во мнении, что «Англия шла по наклонной вниз» и что американцам предстояло верховодить в англо-саксонском партнерстве. Он и Хэй надеялись на то, что их сердечная поддержка Британии, пребывающей в муках, подтолкнет Лондон к распространению принципа «Открытых дверей» на американские товары в Южной Африке, но после того, как был заключен мир, эта дверь была вновь плотно закрыта. Однако, британцы проявили больше склонности к сотрудничеству в вопросе о спорной территории между Аляской и Канадой, которая стала куда более ценной после того, как в регионе было найдено золото в 1896 году. Когда Т.Р. отправил свои войска для подкрепления своих притязаний силой, был создан арбитражный трибунал из трех американских и трех британских «юристов». Президент назначил в эту комиссию не настоящих юристов, а политиков, которые разделяли его взгляды. Главный британский судья отдал свой голос американцам, и это было сделано во благо англо-американской гармонии, а не справедливости. К ярости и отвращению канадцев их территориальные требования были принесены в жертву новой лондонской политике умиротворения.

Раз уж британцы теперь шли на сотрудничество, то основный страх Рузвельта теперь испытывал перед русскими, чья политическая система была изъедена коррупцией, а политические шаги усиливали контроль Санкт-Петербурга над обширными евразийскими земельными просторами. Он также побаивался и немцев, которым он «желал всего наилучшего там, где они не вступали в конфликт с англоговорящими народами». А такой конфликт, казалось, назревал — в Азии; на океанах, где программа кайзера по строительству броненосного флота открытого моря бросала вызов обеим крупным англоговорящим странам; и на Карибах, где военные планы США включали в себя подготовку к вероятным боевым действиям против Германии. Берлин, со своей стороны, на самом деле в это время сдвигал Западное полушарие далеко вниз в списке своих стратегических приоритетов. Генри Адамс, как обычно оказался близок в своих оценках на внешнюю политику:

«Ничто не вызывает большего любопытства, как внезапные перемены в чувствительных настроениях нашего государства [писал Адамс своей близкой приятельнице Элизабет Кэмерон в марте 1903 года]. До 1898 года нашим заклятым врагом [bete noir] была Англия. Сейчас же мы уделяем незначительное внимание, или вообще никакого внимания, Англии; порой кажется, что мы считаем ее нашей собственностью; а вот наше отношение к Германии крайне нелепо. Сама мысль о том, что такая жалкая крохотная страна как Германия, без береговой линии, без колоний, без угля, нападет на нас, представляется мне слишком абсурдной, что и думать даже не надо об этом, но Кабот [сенатор Лодж] и Теодор Рузвельт и Сенат …, кажется, уже вбили эту мысль глубоко себе в мозги и тратят многие миллионы на защиту от них» (*9).

Рузвельт, как обычно, больше прислушивался к совету Брукса, игнорируя Генри. Дабы спасти расу, рассуждал Брукс, «торговые терминалы» на Востоке должны оставаться открытыми, Россию и Германию следовало заставить откатиться назад, а нецивилизованные народы должны принять свет цивилизации, и всего этого надо добиться, не забывая поддерживать классовый мир и расширение экономики внутри самих Соединенных Штатов. Для такой тяжелой задачи требовалось натаскать общество и Конгресс, приучить их к тому, что отныне у них есть новые обязанности — эту задачу Т.Р. считал трудновыполнимой, так как, по его мнению, и избиратели и избираемые были невежественны и местнически ограничены. Позднее он обвинит Конгресс в том, что он конституционно не приспособлен к выполнению внешнеполитических обязанностей. Центральной темой Прогрессивизма стало образование, управление и действительный контроль над обществом, чтобы то осознанно увидело и поняло добродетель правительственного лидерства в деле очищения и развития общества — по крайней мере сами лидеры-прогрессивисты так описывали этот процесс. В этой области Рузвельт использовал прессу и искал ее расположение в непревзойденной никем манере — в этом он перещеголял даже самого Мак-Кинли. Рузвельт старательно контролировал новости, и он прекрасно понимал, что нужно сделать и как далеко можно было зайти для достижения этой цели, даже в мирное время. Его карьера была первой (среди крупных государственных постов) в американской политике, которая развилась и преуспела во многом благодаря современной журналистике. Когда Белый дом (термин, введенный в оборот именно во время его президентства) был обновлен и перестроен в 1902 году, то он предусмотрел в здании отдельную комнату для прессы. В своих попытках манипулировать журналистами он заходил так далеко, что некоторые отказывались разговаривать с ним и соглашались на интервью, только лишь если им разрешали привести с собой друга в качестве свидетеля. Его откровенные взгляды и красочный язык в какой-то степени были сокрыты от общества. Эдит Уортон пришла к заключению, что подобная секретность со стороны прессы являлась подтверждением того, «на сколько сильно его уважали и любили». (Однако, даже эта изощренная новеллистка пришла в смятение, когда услышала его речь на одной званной вечеринке: «Если бы мы только могли возродить старые добрые римские традиции. Я уверен, что купание в ванне, наполненной кровью сенатора ____ , незамедлительно поправит мое здоровье»). Скорее всего, самоцензура прессы происходила из страха. Рузвельт как-то безуспешно пытался заткнуть рот одному критически настроенному издателю, вывернув и извратив закон так, что теперь с его помощью можно было засадить человек в тюрьму по федеральному обвинению в клевете. Казалось, что ужесточение контроля внутри страны было необходимым для установления контроля за рубежом. (*10)

(*1) John Milton Cooper, Jr., The Warrior and the Priest (Cambridge, Mass., 1983), 33; …
(*2) Henry Adams, Education of Henry Adams (Boston, 1930), 436.
(*3) Ron Chernow, The House of Morgan (New York, 1990), 81-6; …
(*4) Eric Hobsbawn, “The Crisis of Capitalism in Historical Perspective,” Socialist Revolution 6 (October-December 1976): 84-5.
(*5) Chernow, House of Morgan, 130-1; …
(*6) Roosevelt, Letters, 2:1053.
(*7) B. Adams to Roosevelt, July 17, 1903, Roosevelt to Adams, July 18, 1903,....
(*8) Thomas G. Dyer, Thodore Roosevelt and the Idea of Race (Baton Rouge, 1980); …
(*9) Beale, Roosevelt, 450; …
(*10) Cooper, Warrior and Priest, 27-9; …
Tags: США, Теодор Рузвельт
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments