lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Category:

Девятая глава 001

НОВОЕ ПОГРАНИЧЬЕ И СТАРЫЕ ДИЛЕММЫ (1957 - 1962)

Утром 4 октября 1957 года Советский Союз успешно запустил первый в мире искусственный спутник. Названный «спутником» от русского слова «попутчик», 184-фунтовый (83 кг.) сателлит пролетел над Землей со скоростью 18,000 миль (29,000 км) в час. Больше значения, чем сам спутник, имела мощная пусковая ракета, которая вывела этот металлический шар на орбиту, так как она указала на советские возможности по переброске разрушительных зарядов на высокой скорости в радиусе 6500 км. Запуск также продемонстрировал успехи советской ракетостроительной отрасли. Аргумент Нибура, что тоталитарный режим может столь же эффективно использовать ученых, что и демократическое общество, казался правдивым – и зловещим.

Американцы были чрезвычайно удручены. Стратегические воздушные силы были рассредоточены и поставлены в режим боевой готовности. Ракеты средней дальности Юпитер были размещены в Турции и Италии в качестве противовеса советскому оружию дальнего действия, деньги срочно щедрым потоком были влиты в программы по разработке ракет и бомбардировочной авиации, и внезапно «пробелы» были обнаружены буквально во всем, от производства ракет до преподавания арифметики на дошкольном уровне. Даллес пытался не придавать большого значения этому выдающемуся успеху Советского Союза, так как он понимал, какое влияние это окажет на состояние международных дел. Развивающиеся страны могли увидеть в СССР народ, который в 1917 году отставал от промышленных стран, но который через строгий внутренний порядок сумел добиться первого места в гонке за контроль над внешним космосом. Они также могли посчитать этот запуск драматичным свидетельством сдвига баланса военных сил в сторону Москвы. В августе 1957 года Советы выпустили первую в мире межконтинентальную ракету (МБР) и в тот же месяц объявили, что «сосуществование – это не только отсутствие войны между двумя системами, но также и мирное экономическое соревнование между ними и конкретное сотрудничество в экономических, политических и культурных сферах» (*1). Хрущев мог только приветствовать такое соперничество, зная, что советский ВВП (общий объем произведенных в экономике товаров и услуг) увеличился в среднем на 7.1% в год в период между 1950 и 1958 годами, что было почти на 50% больше американского аналогичного показателя.

Этот экономический рост был реальным, но лидерство СССР в деле строительства МБР не было таковым. В 1957 году СССР принял решение не строить простой и в чем-то примитивный комплекс МБР первого поколения, а подождать более совершенных моделей второго и третьего поколения. Это означало, что на протяжении следующих нескольких лет советская дипломатия будет крутиться и пытаться действовать на основе этого выдуманного превосходства. Интересно то, как именно Хрущев сумел провести этот трюк. Он заставил советские радио и газеты в своих сообщениях, адресованных Западу, процитировать собственные преувеличенные взгляды Запада на советские ракетные возможности, тем самым, увеличив масштаб преувеличений (*2).

Американские эксперты по делам вооружений и политики в это время мрачно пугали, что над гражданами США маячила опасность оказаться на неправильной стороне этого «ракетного отставания». Подобные предостережения из уст сенаторов Джона Ф. Кеннеди и Линдона Джонсона становились все более пронзительными и резкими тогда, когда демократы начали свою раннюю кампанию, готовясь к президентским выборам 1960 года. В конце 1957 года их демарши получили поддержку в виде доклада Гейтера (Gaither report). Это сверхсекретное исследование военного потенциала США было начато Эйзенхауэром совместно с СНБ. Названный по имени своего автора, Роуленда Гейтера, этот доклад обновил директиву СНБ-68, выпущенную семью годами ранее. Доклад с тревогой информировал президента, что, если военные траты США не увеличить на 50% в ближайшем будущем, то «растущая угроза советской экспансии может достичь критических размеров в начале 1959 или начале 1960 года». Наравне с широкомасштабным увеличением количества вооружений, доклад рекомендовал выделить $25 миллиардов на (простую, можно сказать, даже спартанскую) программу строительства атомных бомбоубежищ, которые не только предположительно уберегут граждан США от советского нападения, но также позволят «нашим собственным силам воздушной обороны использовать ядерные боеголовки с большей свободой». Такие колоссальные расходы окажут незначительное негативное влияние на состояние экономики США и даже смогут «помочь поддержать производство и занятость».

Эйзенхауэр (и, как оказалось, он был прав) отверг доклад Гейтера как вводящий в сильное заблуждение. Он приказал положить его в долгий ящик, и документ стал доступным публике только в 1973 году. Президент знал из своих источников в разведке, что советские ракетные войска представляли незначительную опасность Соединенным Штатам. Он возлагал основную вину за эту панику, возникшую после полета Спутника (и опять он был прав), на Кеннеди и Джонсона, приоритетом которых были выборы 1960 года, а также на старых специалистов по делам обороны вроде Пола Нитце (Paul Nitze), соавтора доклада Гейтера и автора директивы СНБ-68, который позднее еще успеет стать высокопоставленным чиновником в администрации Рейгана – уж он-то всегда оставался неудовлетворенным состоянием армии США, не взирая на растущие размеры ядерного арсенала США. Один республиканский сенатор вспоминал: «Айк выстоял под градом яростных нападок, усмехнулся и не произнес ни слова» (*3).

Эйзенхауэр верил, что текущие программы были более чем достаточными: между 1958 и 1960 годами ядерный арсенал государства самым впечатляющим образом утроился, с 6000 зарядов до 18000. Они включали в себя практически неуязвимые ракеты Полярис, размещенные на атомных подводных лодках (АПЛ). Каждая подлодка несла на себе 16 ракет, первая из которых поступила на боевое дежурство в 1960 году. Союзники и новые общественные группы давления внутри страны – такие как SANE (Комитет за разумную атомную политику) – в это самое время толкали Эйзенхауэра в сторону запрета ядерных испытаний и начала международных переговоров о сокращении вооружений. Испытания временно прекратились в конце 1958 года после того, как серия мощных американских и советских взрывов подняла в атмосферу опасное количество радиоактивных частиц, которые в результате выпали вместе с дождями и были обнаружены даже в молоке. Но Эйзенхауэр и Хрущев никогда так и не сделали второй шаг в направлении ограничения вооружений, особенно в свете давления доклада Гейтера и демократической риторики на президента, и советской военной верхушки на председателя правительства (*4).

Не смотря на это давление, Эйзенхауэр отказался паниковать. Он также отказался перекосить экономику путем существенного роста военного бюджета. Этот отказ требовал значительного мужества с его стороны, потому что в 1957-1958 годах и потом снова в 1959-1960 годах экономика испытала свои второй и третий спады за то десятилетие. В ретроспективе годы между 1957 и 1960 отмечены историческим поворотом: в таких ключевых отраслях как автомобилестроение Детройта и сталепрокат Питтсбурга экономика США стала менее конкурентоспособной на мировых рынках, чем Япония и ФРГ. Не будучи в состоянии поддержать существенное положительное торговое сальдо и будучи вынужденными продолжать оплачивать свои расходы мирового полицейского, американцам пришлось начать отправлять за рубеж большие партии золота, чтобы оплатить свои счета - $2 миллиарда золотом было выплачено только лишь в одном 1958 году. Доллар, этот фундамент западной экономической и военной системы, закачался. Один высокопоставленный правительственный чиновник высказался в 1960 году: «Первый раз на моей памяти кто-то усомнился в кредитоспособности США. Над картиной американского бизнеса сгустились темные тучи» (*5).

В личных беседах Эйзенхауэр вину за проблему возлагал на жадность и недостаток дисциплины в Соединенных Штатах, которые, как он считал, вполне могли подорвать капиталистическую систему. На одной встрече кабинета он также отдельно отметил, что огромные суммы денег, что шли на закупку оружия, несли «негативный эффект и ничего не прибавляли к возможностям страны зарабатывать». В 1960 году своими взрывными выпадами он посеял «почти истерический страх в душах тех индивидов», которые своей жизненной целью поставили предотвращение сокращений в оборонных бюджетах (*6).

Эти умонастроения достигли апогея в начале 1961 года, когда президент выступил со своей известной прощальной речью, в которой он предостерег, что военно-промышленный комплекс угрожал перекосить всю экономику. В то же самое время, однако, взгляды самого Эйзенхауэра на Советский Союз и опасности революций в Третьем мире удержали его от попыток начать переговоры о сокращении вооружений или хотя бы внушить своим гражданам мысль, что необходимо переосмыслить внешнюю политику страны, исходя из исключительных событий 1956-1959 годов. Эйзенхауэр понимал причины и стоимость Холодной войны лучше большинства послевоенных президентов. Он правил в то время, когда военное превосходство США позволяло ему пересмотреть причины войны и снизить расходы. Из-за своего антикоммунизма и природной предосторожности, Эйзенхауэр ничего этого не сделал. Хотя он все же смог отложить в дальний ящик (по крайней мере, до тех пор, пока Джон Ф. Кеннеди не вернул этот документ в Белый дом) рекомендации доклада Гейтера.

(*1) “The Leninist course of Peaceful Coexistence,” Kommunist, No. 11, 1957, p. 5.
(*2) Arnold Horelick and Myron Rush, Strategic Power and Soviet Foreign Policy (Chicago, 1966), pp. 36-38.
(*3) Этот и предыдущие параграфы базируются на книге Robert A. Divine, The Sputnik Challenge (New York, 1993), pp. 35-41; текст доступен в Joint Committee on Defense Production, 94th Cong., 2nd Sess., Deterrence and Survival in the Nuclear Age (The “Gaither Report” of 1957) (Washington 1976), особенно, pp. 12, 22-23, 30-31. Хорошее исследование всеобщей реакции на доклад см. у Peter J. Roman, Eisenhower and the Missile Gap (Ithaca, N.Y., 1995).
(*4) Robert A. Divine, Blowing on the Wind: The Nuclear Test Ban Debate, 1954-1960 (New York, 1978), особенно главы 9-11; David Alan Rosenberg, “The Origins of Overkill,” International Security, VII (Spring 1983), p. 66, David Holloway, The Soviet Union and the Arms Race (New Haven, Conn., 1983), pp. 38-40.
(*5) Godfrey Hodgson, America in Our Time (New York, 1978), p. 7; Walt Whitman Rostow, Diffusion of Power, 1958-1972 (New York, 1973), pp. 60-61.
(*6) “Minutes of Cabinet Meeting, June 3, 1960,” Cabinet Meetings of President Eisenhower, pp. 1-3, Dwight D. Eisenhower Library, Abilene, Kans. О Эйзенхауэре и капитализме см. Robert Griffith, “Dwight D. Eisenhower and the Corporate Commonwealth,” American Historical Review, LXXXVII (February 1982): особенно 117-122.

[Никита Хрущев и Джон Ф. Кеннеди встречаются в первый раз на своей исторически значимой конференции в Вене, июнь 1961 года]

JFK_Khrushchev_Handshake_Vienna_1961

Tags: Дуайт Эйзенхауэр, Холодная война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments