lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Categories:

Восьмая глава 003

В 1953-1954 годах маккартизм преступил границы сугубо политического поля. Хотя ценность американских ученых для страны возрастала от года к году, росла потребность в их экспертном мнении по вопросам создания вооружений, научное сообщество все же не обладало железобетонным иммунитетом от политизированных нападок. Антиинтеллектуализм, наполняющий маккартизм, и недостаток рвения, проявленный некоторыми недальновидными учеными в отношении Холодной войны, сошлись вместе и выстрелили делом Роберта Дж. Оппенгеймера в 1954 году. Оппенгеймер был, возможно, самым выдающимся физиком в США. Он управлял лабораторией в Лос Аламос, которая произвела на свет первую в миру атомную бомбу в 1945 году. Его падение началось, когда он поставил под сомнение разработку водородной бомбы в 1949-1950 годах. Он не был одинок. Многие ученые, чье чувство политического неравнодушия сформировалось и заострилось за время их участия в проекте атомной бомбы, переехали в Вашингтон и с 1946 года длительно и упорно лоббировали введение сильного и ответственного контроля над развитием и использованием атомной энергии. Возможно, большинство американских физиков выступили против водородной бомбы, потому что они считали ее стратегически ненадежной и политически опасной (*9).

Оппенгеймер разделял эти настроения, но в отличие от большинства ученых у него были тесные связи с членами коммунистической партии в США, а также личные кровные враги в Комиссии по атомной энергии (КАЕ). У ФБР имелась папка на Оппенгеймера высотой в 4 фута и 6 дюймов (137 см.), в которой его прошлое было детально исследовано и изучено, но выводы показали на отсутствие улик, что Оппенгеймер работал против государственных интересов. Эйзенхауэр (который однажды дал определение интеллектуала как «человека, который использует больше слов, чем требуется, для того, чтобы сказать больше того, что он знает») отказался занять публичную позицию по этому вопросу. Особая тройка единодушно объявила, что Оппенгеймер являлся «верным гражданином», но все же проголосовала 2 голосами за против 1 за то, чтобы ограничить доступ ученого к секретной информации. Это решение убрало Оппенгеймера из всех высших правительственных советов. КАЕ поддержала это решение 4 голосами за против 1 не из-за его якобы нелояльности, а из-за «фундаментальных изъянов его характера». Никому так никогда не удалось доказать, что Оппенгеймер был нелоялен правительству и государству. Один член КАЕ, который был такого нелестного мнения о нем в 1954 году, Томас Е. Муррей, через несколько лет признается, что он проголосовал против ученого «из-за острой необходимости текущего момента». Прекрасный эвфемизм влияния маккартизма, который прищемлял важных членов американского научного и интеллектуального сообщества.

Кабинет министров, военные, Конгресс и интеллектуалы становились все более инертными и неподвижными, и Даллес обнаружил себя разорванным между этими политическими ограничениями с одной стороны и своим собственным признанием того, что в международной обстановке произошли радикальные изменения, с другой стороны. Например, он задержал проведение встречи в верхах, заявив, что стране Советов сперва надо будет показать свою искренность, что они действительно хотят подписать мирный договор по Австрии. Русские неожиданно подписали этот договор в середине мая 1955 года. Это было частью их плана по переориентации своей внешней политики. Эйзенхауэр позднее расскажет: «Что ж, неожиданно бумага была подписана за один день, [Даллес] пришел ко мне, усмехнулся довольно уныло и сказал: «Кажется, мы получили то, чего хотели»». Интерпретация Даллесом этого прорыва с мирным договором обнажила дилемму США. В начале он утверждал, что «освобождение» принесло богатый урожай: «часть европейской территории была освобождена в самом буквальном смысле». В то же самое время Даллес, однако, счел себя вынужденным предупредить американскую публику, что «на горизонте замаячили новые опасности, проистекающие из того факта, что волк облачился в новую овечью шкуру, и хотя уж пусть лучше волк носит овечью шкуру, чем медвежью, даже если у этой овцы нет когтей, я полагаю, что наша политика останется прежней» (*10).

Даллес применил последний подход к подготовке новой встречи в верхах. Его озаботило то, что СССР наверняка воспользуется грядущей конференцией для достижения «морального и социального равенства» с Соединенными Штатами для поощрения нейтралитета в третьих странах. Секретарь последовательно предупреждал Эйзенхауэра сохранять «строгое выражение лица в те моменты, когда совместное фотографирование с советской делегацией было неизбежным», и советовал все время публично поднимать вопрос «освобождения сателлитов». Секретарь затем составил список американских требований, которые будет очень трудно выполнить. Его первой целью было объединение Германии «на условиях, которые не нейтрализуют, не демилитаризуют или не выделят эту страну из структур НАТО» (*11). На это русские уж точно не согласятся. Даллес эффективно провел корабль своей политики тогда, когда Западная Германия формально восстановила свой суверенитет, начала процесс своего перевооружения и вступила в НАТО в мае, всего за несколько недель до начала работы конференции. Накануне встречи лидер республиканцев сенатор Уильям Ноуленд предложил резолюцию «Порабощенных народов»; она выразила надежду Сената на то, что советские сателлиты, «подвергнутые порабощению со стороны чужого деспотизма, вновь смогут ощутить вкус права на самоопределение».

Учитывая весь этот сложившийся фон, стало чистым везением то, что саммит хотя бы сумел вызвать к жизни «дух Женевы». Эйзенхауэр, Иден (который занял место премьер-министра после Черчилля), Булганин (который представлял Хрущева), Эдгар Фор от Франции начали встречи 18 июля и сразу же оказались в тупиковой ситуации в вопросе Германии. В окончательный тупик участники были согнаны тогда, когда Хрущев переступил через нерешительного Булганина, объявив, что СССР не позволит проведение выборов в Восточной Германии до тех пор, пока Западная Германия не будет разоружена. Соединенные Штаты, таким образом, успешно вооружили и привязали к себе Западную Германию, в то же самое время возложив на СССР вину за блокирование объединения посредством свободных выборов.

Единственной существенной инициативой Эйзенхауэра в Женеве был план «открытого неба». Он предложил каждой стране меняться планами военных сооружений и позволить самолетам фотографировать территорию друг друга для предупреждения неожиданных атак. Это план был выработан комиссией Нельсона Рокфеллера, которому нужно было утихомирить страхи европейцев, связанные с размещением американских атомных бомб в Европе (*12). Предложение «открытого неба» могло успокоить эти опасения и позволить бомбам остаться в регионе. Хрущев предсказуемо отклонил этот план на основании того, что он нарушит советский территориальный суверенитет (это предложение стало второй акцией Эйзенхауэра в области контроля над вооружениями. В декабре 1953 года он внес предложение на рассмотрение ООН основать международное агентство, которое будет осуществлять контроль над использованием ядерных материалов в мирных целях. Хотя изначально предложение встретило сопротивление со стороны СССР и Конгресса, эта речь принесла свои плоды три года спустя, когда было создано Международное агентство по атомной энергии).

СССР сделал все возможное в такой невыигрышной для него ситуации. Он наладил формальные дипломатические отношения с правительством Аденауэра в середине сентября 1955 года и неделей спустя передал ГДР полные полномочия на проведение своей собственной внешней политики; последний шаг теоретически заставлял Аденауэра вести дела с восточнонемецким коммунистическим режимом напрямую, минуя русских. Для западных немцев это было недопустимо, и постепенно это усилило разделение Германии. Трещина раскола расширилась в январе 1956 года, когда Народная армия ГДР вошла в ОВД. Ранние надежды Даллеса на объединение страны на условиях Запада теперь полностью исчезли.

Даллесу и Эйзенхауэру также не удалось представить себе, как далеко Хрущев мог зайти, переориентируя политику Кремля. На Двадцатом съезде КПСС в феврале 1956 года Хрущев удивил слушателей, шокировал государства-сателлиты и изумил Запад перечислив преступления Сталина против Коммунистической партии и (это являлось одним и тем же) советских государственных интересов (*13). Но он изгнал призрак диктатора скальпелем, а не разделочным ножом. Ни слова не было сказано об определенных чистках, которыми руководил сам Хрущев, когда в вагонах для скота вывозились жители Украины в Сибирь в конце 1930-х годов. Вместо этого он обсуждал кровопускания, в которых отметились его нынешние враги в Президиуме. Далее Хрущев сделал ударение на том, что Сталин и «культ личности» были ошибкой и что им не было места в коммунистической системе. Он также осторожно отмежевал партию и армию от сталинских преступлений, но не народные массы и образованный класс, которых он вскоре ограничит и подвергнет нападкам. Внутри страны Хрущев пытался повысить свою личную власть, ослабить сталинские ограничения так, чтобы советская экономика смогла начать новый рост и в то же время держать общество под абсолютным контролем, не прибегая к террористическим методам.

Внешняя политика не осталась в стороне от внутренних процессов, связанных с переориентацией. Восточноевропейские сателлиты пребывали в изумленном состоянии. Хрущев разрушил их предположительно безоговорочную веру в Сталина и все действия Советского Союза. Одним движением Хрущев смел с полки икону, на которую государства-сателлиты должны были равняться и с которой им было приказано соизмерять свою политику с 1945 года. Взамен Хрущев предложил идею того, что к коммунизму вело несколько дорог, и что, он все же подчеркнул, к коммунизму придут все страны рано или поздно. Эта точка зрения была четче всего выражена в извинении за сталинскую тактику в отношении Тито. Хрущев припомнил, как Сталин говорил, что он только мизинцем шевельнет, и Тито сразу упадет; «мы дорого заплатили за это шевеление мизинцем» - заключил Хрущев.

В этой и других речах на Съезде советские лидер объявил, что концепция «двух лагерей», вера в неизбежность войны и страх перед «капиталистическим окружением» ныне являлись ненадежными доктринами. Новые стратегии, возможно, были наилучшим образом проиллюстрированы в разрушении сталинской парадигмы «капиталистического окружения», так как после ревизии и критики «капиталистические» и «нейтральные» территории вокруг коммунистического блока перестали быть источниками страха для советского народа, а наоборот, стали объектами для эксплуатации со стороны внешней политики СССР. Этот поворот в советском мышлении в какой-то степени напоминал изменения в американском мышлении, когда Соединенные Штаты начали рассматривать окружающие их океаны не как барьер, обеспечивающий изоляцию, а как широкополосное шоссе для политики интернационализма. В рамках генерального курса на разрядку (detente) с Западным миром СССР разрушит сталинские барьеры и начнет свое движение на встречу с третьим миром, который еще не решил, с кем он. Продолжая эту политику, Микоян, глава Президиума, объявил 17 апреля 1956 года роспуск Коминформа.

Вывод войск из Австрии (фото): http://477768.livejournal.com/2936181.html

(*9) Фон и детали этой истории можно найти в важном труде Jessica Wang, “American Science in an Age of Anxiety”, (Chapel Hill, N.C., 1999); Urs Schwarz, American Strategy: A New Perspective (New York, 1966), pp. 77-79.
(*10) Интервью с Дуайтом Эйзенхауэром, Dulles Oral History Project, Dulles Papers, Princeton, “Press and Radio News Conference …., May 15, 1955,” Conference Dossiers, Dulles Papers, Princeton.
(*11) “Estimate of Prospect of Soviet Union Achieving Its Goals,” July 1, 1955, Conference Dossiers, Dulles Papers, Princeton.
(*12) Donovan, Inside Story, pp. 345-346.
(*13) Nikita S. Khrushcev, The Crimes of the Stalin Era … annoted by Boris I. Nicolaevsky (New York, 1956, 1962).

Tags: Холодная война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments