lafeber (lafeber) wrote,
lafeber
lafeber

Categories:

Шестая глава 002

Ачесону в результате удалось все же выцарапать согласие у Шумана на формирование 12 немецких дивизий численностью 500,000 человек, которые войдут в силы ЕОС, но французы запросили свою цену. Аденауэр согласился разрешить западным войскам остаться на территории Германии для обеспечения внутренней безопасности и по военным причинам, поклялся вести переговоры с СССР только через союзников и позволил Западу управлять Берлином. Ачесону же пришлось раскрыть свою записную книжку и начать записывать все те американские и немецкие обещания, что он дал Франции по вопросу оказания ей помощи во Вьетнаме и Европе, включая оборонные затраты. За этот жест вынужденной доброй воли Ачесону удалось заручиться согласием удвоить личный состав НАТО до 50 дивизий (включая 12 французских) к концу 1952 года.

Никогда у НАТО не будет 50 дивизий; и даже Европейское оборонное сообщество никогда не увидит свет. В долгосрочной перспективе конференция в Лиссабоне породила слишком много враждебности. Неприятности у Ачесон появились незамедлительно после окончания работы конференции. 10 марта Советы предложили трем европейским державам провести переговоры по вопросу мирного договора с целью объединения Германии и возвращению ей независимости. СССР далее предложил дать Германии возможность иметь свою собственную национальную армию без каких-либо связей ни с Западом, ни Востоком, вывести все войска с ее территории и принять Германию в ООН. Это сногсшибательное предложение было озвучено русскими из-за страха перед появлением перевооруженной Германии, ориентированной на Запад. Ачесон отказался рассматривать это предложение. Запад требовалось держать в единой узде. Это означало, что Германию перевооружат под руководством Запада. «Мирное нападение» Москвы было ничем иным как тактикой «золотого яблока» - пояснил Ачесон в апреле. Советы вели себя как богиня раздора, которая, будучи разозленной тем, что ее не пригласили на свадьбу, перебросила золотое яблоко через забор, надеясь на «возникновение споров и ссор между гостями и расстройство празднества». Стену требовалось теперь надстроить чуть повыше, дабы осложнить процесс забрасывания подобных яблок в будущем, и поэтому 26 и 27 мая Ачесон, Иден и Шуман подписали соглашение, которое покончило с оккупацией Германии. Затем они подписали договор о ЕОС. Теперь документ об учреждении Европейского оборонного сообщества должен пройти через различные парламенты до того, как он вступит в силу. В 1990-е года новые открытые советские архивы показали, что Ачесон был прав. Сталину не была нужна никакая сделка по Германии, потому что он знал, что Запад потребует единую демократическую Германию, после чего Сталин просто-напросто потеряет Восточную Германию. Но он так сильно боялся перевооруженной Западной Германии, что надеялся притормозить процесс и отсрочить наступление кошмара (*8).

Даже тогда, когда Ачесон уже продирался через дебри переговоров по ЕОС в 1951 и 1952 годах, американцы продолжали активно обсуждать новые стратегии, которые в середине 1950-х гг., переведут внешнюю политику США на новые рельсы. Если коротко, то обсуждения 1951 и 1952 годов изрядно поколотили и выбросили в мусорный бак все установки и посылки, которые царили во внешней политике США на протяжении как минимум предыдущего десятилетия. При первом приближении то были споры по вопросу, нужно ли уделять Азии столько же внимания что и Европе в политике США. В целом же дебаты были крайне сложны и многогранны. Эти обсуждения можно приводить в качестве главного показательного примера того, как упрощенные (очень часто неоспариваемые) посылки одной исторической эры смогли, почти неизбежно, переродиться в несвязанные с ними, но далеко идущие стратегии, затрагивающие жизни и смерти в последующую эпоху. Описание этих обсуждений можно найти теперь в книге сенатор Роберта Тафта «Внешняя политика для американцев», книге Ганса Моргентау «В защиту государственного интереса», книге Роберта Нибура «Ирония в американской истории» и, наконец, в избирательной кампании 1952 года (*9).

Книги Тафта и Моргентау не выходили за границы указанных дебатов. Как и большинство граждан США, оба уважаемых мужа соглашались в необходимости сдерживать СССР. Они существенно расходились в средствах достижения этой цели, и как раз вопрос о средствах составлял суть развернувшегося спора. Моргентау был выдающимся профессором по международным делам в Чикагском университете, а Тафт был кандидатом от республиканцев на пост президента в 1952 году, но, не смотря на их расходящиеся позиции, оба самым удивительным образом сходились по целому ряду вопросов. Оба считали ООН, в частности после прохождения резолюции «Единство ради мира», бесполезным пятым колесом мировой дипломатии. Более фундаментально оба боялись того, что Трумэн и Ачесон слишком легко и вольно применяли военную мощь США. Моргентау атаковал Ачесона за нескончаемые песнопения на тему «позиций силы», тогда как «наивысшая проверка искусства управления государством», по мнению Моргентау, заключалась не в возведении силовых союзов и блоков, но в поиске и нахождении мест, где напряжение в отношениях могло быть снижено с помощью переговорного процесса. Моргентау не верил, что Ачесон был способен пройти такой тест.

По четырем основным пунктам, однако, сенатор и процессор глубоко расходились во мнениях. Тафт обычно рассматривал Холодную войну как крестовый поход против Антихриста и он подкреплял эту точку зрения ударением на чистоте помыслов США. Моргентау признавал уникальные добродетели американской демократии, но он не разделял тезис о незапятнанности морали или идеологии США. В конце концов, он ведь не принимал участия в выборах и не целился в кресло в Овальном кабинете. Также он не разделял взгляды Тафта на историю, так как Моргентау считал, что новые технологические и политические проблемы, которые возникли в 1945 году, положили «абсолютный и полный конец … условиям, при которых западный мир жил столетиями». Профессор сухо заметил, что использование Советским Союзом «религиозного порядка» коммунизма для переделки мира по своему подобию не так уже сильно отличалось от тех американцев, которые «обратили внимание на благородные слова Джефферсона, Вильсона и Франклина Делано Рузвельта … и начали свой собственный крестовый поход для того, чтобы обезопасить мир и наградить его настоящей демократией».

Тафт не принижал значение и необходимость военных сил. Он был сторонником развития воздушных и морских подразделений, но только не пехоты. Он верил, что эта стратегия поможет сохранить личный состав, урезать военные расходы и, в результате, будет выглядеть политически привлекательно. Развивая эту мысль, Тафт хотел бы урезать президентские полномочия в том, что касалось вовлеченности США в европейские дела и отправки туда американских солдат. Моргентау был против всего этого. Он осудил рефрен в речах Тафта и Доктрине Трумэна, заложивший «всеобъемлющий моральный принцип», согласно которому мощь США, какую бы форму она не приняла, бросали на встречу неведомым обязательствам, границы которых были неопределенны, опасны и слишком широки. Соединенные Штаты должны понять, убеждал Моргентау, что военные угрозы их интересам в Европе требовали иных способов решения, чем те опасности, что воздвигались «подлинными революциями» в Азии. Американские чиновники, ответственные за разработку внешнеполитических стратегий, должны следовать не «моральному принципу», а классической формуле «сферы интересов». Соединенным Штатам нужно было перестать мечтать о полностью открытом мире.

Профессор считал подход «сфер интересов» выполнимым, потому что советская угроза подпитывалась не коммунистической идеологией, а традиционной русской национальной властью. В отличие от религиозного энтузиазма коммунизма русская национальная держава могла идти на компромисс, потому что на нее накладывались те же ограничения, что и на американскую державу. Тафт с другой стороны рассматривал коммунистическую идеологию как основную угрозу. Для него было все равно, была ли эта идеология слита с советской государственной властью или нет, за исключением того, что, если она все же была привязана к ней, то мощь воздействия коммунистической идеологии усиливалась бы многократно. Сенатор, таким образом, отказывался использовать подход «сферы интересов», так как этот способ не помогал нейтрализовать коммунистическую идеологию; вместо этого он призывал сражаться с коммунизмом везде, даже внутри запутанной бюрократии Государственного департамента.

Эти расхождения по вопросам морали, места, которое занимает сила, и природы советской угрозы неизбежно привели Тафта и Моргентау к разнонаправленным выводам по перезревшей азиатской проблеме. Сенатор раскритиковал прежнюю политику США, которая рассматривала Европу как одну большую дружную семью, позволяя в то же самое время Азии перейти на сторону коммунистов. Мало чем отличаясь от генеральной линии высказываний Макартура, Тафт находился в поиске «всего лишь … такой же политики на Дальнем Востоке, что и в Европе». То есть, он хотел использовать военно-воздушную и военно-морскую мощь в качестве сдерживающей силы и в Европе и в Азии. В случае конфликта его стратегия уменьшала шансы ограничить войну и не перейти к обмену ядерными ударами. И он не смог ответить на вопрос, как ВВС и ВМС могли бы отразить более неуловимую угрозу коммунистической идеологии.

Моргентау неизбежно отменил приоритеты Тафта. Европа, в частности Германия, он утверждал, представляла собой такую мощную технологическую, промышленную и культурную электростанцию, что «тот, кто контролирует всю Европу, находится на пути к тому, чтобы контролировать весь мир». Европу нельзя было оставлять плыть по волнам шанса и случайностей, нельзя было подвергать шансу напороться на риф коммунизма. Более глубокое изучение этого аспекта окажет непременное влияние на формирование внешней политики США: Соединенные Штаты могли понимать Европу, могли с ней сотрудничать, потому что они разделяли с ними общую историю, культуру и ценности. Азия, однако, была несравнимо другой. Не как «фальшивые» революции в Восточной Европе, те в Азии были «подлинными». Это означало, что советский империализм и «подлинная» революция ни в коем случае не были одной и той же вещью. Смешивание этих двух феноменов могло привести к вовлечению США в Азию, что могло стать пагубным событием для страны. Азиатские революции, отметил Моргентау, были порождены не коммунизмом, а, и в этом он находил иронию, политическими, технологическими и моральными революциями, которые Запад занес на Восток. Как только Азия обуздает эту технологию, произойдет «сдвиг в распределении сил», который «по своей важности для исторического процесса возвышается над всеми прочими факторами. Кто знает, может, это будет означать конец биполярного мира, сконцентрированного в Вашингтоне и Москве». Принимая во внимание расовую и культурную разницу, американцы не могли надеяться на получение контроля над этим моментальным изменением, но могли лишь приспособиться к нему.


(*8) Dean Acheson, “Progress Toward International Peace and Unity,” Department of State Bulletin, XXVI (April 28, 1952): 648; Ruud Van Dijk, The 1952 Stalin Note Debate… Cold War International History Project Working Paper #14 (Washington, D.C., 1996), pp. 16,35.
(*9) Robert A. Taft, A Foreign Policy for Americans (New York, 1951); Hans J. Morgenthau, In Defense of the National Interest (New York, 1951); Reinhold Niebuhr, The Irony of American History (New York, 1952).

[ввожу тег ОВПБ как общий термин, описывающий все оборонные инициативы непосредственно самих европейцев; Общая внешняя политика и политика безопасности; в 1952 году до появления ОВПБ оставалось еще 40 лет, но ЕОС и план Плевена можно считать первым шагом]

Tags: ОВПБ, Холодная война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments